Венгерский романс на конкурс Точки перелома Фиалка Когда самолет уже взлетел, и за окном было видно только небо с белыми как растрепанная вата облаками, Лида вдавила голову в иллюминатор

Венгерский романс
на конкурс
Точки перелома

Фиалка

Когда самолет уже взлетел, и за окном было видно только небо с белыми как растрепанная вата облаками, Лида вдавила голову в иллюминатор. Она смотрела в небо, понимала, что оно общее, но ей казалось, что это еще то, венгерское небо, и она прощалась с ним, с Венгрией, с новым, острым стыдом за себя, какой она стала, и с таким же острым чувством счастья от произошедшего с ней за эту неделю золотой венгерской осени.

Еще неделю назад Лида была верной женой, матерью двоих замечательных детишек, в глаза которых она смотрела без страха и упрека… Как же она, выросшая в семье со строгими нравами, воспитанная верующей и религиозной, мудрой и терпеливой бабушкой, прожившая большую часть жизни в пуританской и ханжеской России, вот так разом изменила своим убеждениям, бросилась в омут? Конечно, ей очень нравился Константин Михайлович, мало того, в глубине души она хранила его образ с момента первой встречи, но было еще что-то, гораздо более сильное, чем увлечение женатым мужчиной… Этим «чем-то» был 1993 год, страна раскачивалась и рушилась на глазах, поблекла и разом осыпалась вся коммунистическая идеология, было жутко и весело… Что дальше, как дальше – вопросы эти задавала себе вся страна.

И вот она, мать семейства, едет в командировку в Венгрию, где только недавно произошла бархатная революция, в страну европейского уровня и европейского достатка, из своей любимой, но полуголодной и несвободной России.

Ее опьянил Будапешт своими витринами, мягко распахивающимися стеклянными дверями, празднично сияющими вечерними улицами, изнемогающими от товаров магазинами. Гораздо позже она увидит такие двери, улицы, магазины, огни в других странах, а спустя десятилетие – и в своем провинциальном городе. Ее опьянили мужские взгляды, которые она ловила на своей изгибистой фигуре на улицах Будапешта, комплименты Матеуша, их гида, роскошная кожаная светло-коричневая куртка Иржи, которую он накинул на нее в автобусе мягким обнимающим движением…

Через несколько лет сексуальная революция сильной и тягучей полой водой хлынет в Россию, сметет все устои, взгляды, привычки, немолодые уже женщины будут писать откровенные объявления в газетах, выставлять свои фото в Интернете, нормой станут необременительные связи, легкие смены партнеров, «школьный» секс, но в ту ее венгерскую осень в России этого еще не было.

Они ехали впятером – трое мужчин и две женщины – в командировку по приглашению венгерской стороны. Она только что стала руководителем компьютерного центра в небольшой фирме, недавно превратившейся в частную, не привыкла к тому, что ее расходы - обеды в дорогих ресторанах, поездки на экскурсии и другая «мелочь жизни» - оплачиваются кем-то. Такой порядок усиливал чувство свободы – свободы от семьи, от страны, от каждодневных забот о хлебе насущном.

Лида не была красавицей, но ее невысокая фигура приковывала внимание точеными плечиками, гибкой талией, широкими чуть полноватыми бедрами, высокой по-девичьи грудью, изящными лодыжками так же, как приковывает взгляд породистая скаковая лошадь. Второй женщиной в их группе была признанная у них на фирме зеленоглазая красавица Гуля, у которой, наоборот, при очень красивом лице была почти безобразная по своей неграциозности, широте и аморфности фигура. Константин Михайлович, заместитель шефа, был настоящим русским богатырем – высокий полный круглолицый мужчина с серыми глазами, немного длинноватым прямым носом и мягкой челкой, которую он любил откидывать со лба. Шеф… ну что сказать о шефе… Он был квадратным. Квадратная фигура, квадратное лицо с узкими татарскими глазами, холеное и ухоженное. Третьим в этой мужской компании был коммерческий директор фирмы Натан, невысокий еврей со жгуче-черными волосами, бородой и бровями, с классическим еврейским носом крючком и с полненьким кругленьким брюшком.

Уже в аэропорту, где их встретили Иржи и Матеуш, провели в VIP-зал, усадили в мягкие кресла, чтобы они спокойно подождали там багаж, Лида поняла всю значимость этой поездки. И там же она увидела, как откровенно и просто договаривался Константин Михайлович о предполагаемых интимных встречах с замужней тридцатилетней разбитной красоткой Гулей, и как откровенно и просто она на эти договоры реагировала. Значит, был в России секс, только Лида его не видела за своими мелкими побегушками в детсад и школу, постирушками, уборками, очередями и готовками. Ее пронзили удивление, обида от своей невостребованности, от того, что она была для всех только специалистом… Но нет, как оказалось, на нее тоже имели виды… Натан? Для этого ее и пригласили? Она осознала эту мысль и обиделась теперь уже на то, что ее позвали в последнюю очередь как специалиста…

Из аэропорта их везли на микроавтобусе, новеньком, с мягонькими маленькими сиденьицами, где она сразу же угнездилась на правом, отдельном стоящем от общего массива, самом маленьком и наименее удобном. Зато ее окружало и защищало пустое пространство, через которое трудно положить ненароком руку на плечо.

Гостиница была на окраине города, переделанная из бывшего общежития, но очень чистая, с хорошей мебелью и постелью, в ванной комнате было четыре мягчайших махровых полотенца с вензелями гостиницы, на туалетном столике лежал фен, в маленьком холодильничке были вода, фрукты, соки. И, хотя это была первая гостиница в ее жизни, она интуитивно поняла, что вряд ли попала бы в такой комфорт, поселись в гостиничке на окраине даже Москвы или Ленинграда.

Они приехали, когда уже вечерело, и только успели разложить свои вещи, как их позвали на ужин. Лида знала, как хороша ее стопа в лодочках, как они подчеркивают изящную линию ее высокого и красивого подъема, и когда она вышла в коридор, устланный мягким пушистым ковром, сразу увидела по глазам Гули, что ее женская хитрость не осталась незамеченной. Мало того, когда они уже уселись за круглый небольшой стол в уютном зальчике, Гуля шепнула о своей просьбе дать поносить эти лодочки. Лида понимала, что у Гули не 33-й размер, что большая и плоская гулина нога не втиснется в малюсенькую изящную английскую лодочку, купленную чудом с рук именно из-за размера, и великодушно кивнула головой.

Ужин был замечательным. Блюда приготовил повар, знающий свое дело, и в первый раз она ела с удовольствием «казенную», как называла ее бабушка, еду. Она и предположить не могла, что «казенная» еда может выиграть состязание с ее кулинарными изысками и даже со стряпней бабушки, известной в их семье поварихой, пекарихой и кулинаркой. А что ж? Если подана была индейка, начиненная грибами и положенная внутрь кармашков из свинины, залитой вкуснейшим соусом.

После ужина они собрались в номере шефа, сначала просто болтали, а потом она начала понимать, что тут идет какая-то борьба, очевидно, за Гулю. Они с Натаном в этой борьбе не участвовали по причинам, о которых она уже догадалась. Лида решила уйти в свой номер, и резко отказала Натану в его попытках проводить. Тот не стал настаивать.

Уже среди ночи, сонная, она услышала осторожный стук в дверь. Стучался Константин Михайлович:

- Откройте, это я…

- Что случилось? – немного осипшим от сна голосом спросила Лида.

- Ничего… откройте…

- Нет, не открою… раз ничего не случилось.

Он ушел, а она долго еще стояла около двери, сожалея, что не открыла, надеясь, что он вернется, уже замерзнув, все ждала. Он давно нравился ей основательностью, мужской сущностью, даже то, что он был таким большим и уютным, притягивало ее. И тем более ей было обидно понимать, что он пришел к ней просто потому, что не было под рукой другой женщины: Гуля, очевидно, осталась у шефа. Но если бы он вернулся еще раз, она бы, скорее всего, не открыла… Многое ей мешало.

На другое утро вся их маленькая компания, включая Матеуша, сидела на лавочке возле гостиницы, ожидая после завтрака свой микроавтобус. Занимался новый день. Вокруг лавочки росли какие-то неизвестные Лиде деревья с широкими плотными листьями, как будто выпиленными лобзиком, щебетали незнакомые птички непривычными голосами. Мир был вокруг, но не было мира в ее душе. Она была смущена, растеряна ночным приходом Константина Михайловича, она понимала, что вчера он был пьян, и ей казалось, что даже то, что он пришел к ней среди ночи, бросало на нее несмываемое пятно. Она сидела чуть в стороне от всех нахохлившись, как воробышек, не участвуя в общем разговоре, оробев и не смея поднять глаза на Константина Михайловича.

- А чего же вы мне вчера не открыли? – вдруг услышала Лида его голос и ужаснулась тому, что он вот так спокойно вслух произносит эти слова. Он явно насмешничает над ней.

- А зачем вы приходили, что-нибудь случилось?

- Да, случилось. Я ключ от своего номера потерял… А вы вот оставили меня ночевать в коридоре.

- А почему вы не пошли к Натану Наумовичу?

- Он спал и не слышал моего стука.

- А к Равилю Булатовичу?

- Тоже спал.

- Так и надо было мне все так и объяснить, - говорила она и терялась от своей наглости, – в таком случае я бы вам открыла.

- А в другом случае открыли бы? Я был бы абсолютно спокойным, вас бы не трогал, – он почти улыбался, глядя на ее замешательство.

- Вы говорите, что пришли бы ко мне и были бы при этом абсолютно спокойны, и спрашиваете меня, открыла ли бы я вам дверь?

- Да.

- Но в этом случае нужны два условия – мне тоже надо быть спокойной. А я вам этого обещать не могу. – Ее голос утратил звонкость.

- А вот я вчера еще и ногу подвернул, хорошо бы мне… массаж, - он намеренно сделал паузу перед последним словом, чтобы оно прозвучало отдельно и с неким намеком. - А это надо… на трезвую голову, - слова вылетели у нее помимо сознания, и только когда они уже были сказаны, она поняла, что прозвучали они несколько двусмысленно, и что то, что она сказала, явно получило одобрение окружающих. Особенно был рад Натан. Подъехал микроавтобус, они сели.

- А если бы я вам за массаж заплатил… ну, долларов двадцать? – продолжал играть словами Константин Михайлович.

- За двадцать долларов можно и отдаться, - ревниво подал реплику Натан.

- Некоторым… можно и за другую цену, - Лида снова ответила раньше, чем осознала ответ и опять уловила, что ответ понравился всем, включая Матеуша, который, помолчав, тихо рассказал что-то по-венгерски Иржи. Иржи с интересом обернулся на Лиду и улыбнулся ей.

В этот день они ездили по фирмам, и Лида чувствовала вдохновение, которое помогало ей с лету понимать то, что говорили на английском языке, сразу ухватывать суть новых для нее понятий и проблем, связанных с ними. Она легко разговаривала с компьютерщиками и видела, что даже шеф посматривал на нее с уважением. Вечером их повезли в ресторан. Маленький полутемный зал ресторана с немецкой кухней и собственной пивоварней был насквозь буржуазным, именно таким, какие она раньше видела только в кино. Овальный стол в центре, тяжелый, массивный, темного дерева, не покрытый скатертью, тяжелые резные стулья вокруг, прямо из зала можно было зайти в дамскую комнату, с роскошными от пола до потолка зеркалами, мягкой подсветкой, угловым диванчиком, рядом с которым была дверь в санузел. Теперь это называется евроремонт, а тогда она не замечала навесных потолков с вмонтированным в них освещением, абсолютной гладкости и ровности стен, одетых в изысканные по цвету обои, и только чувствовала, как все радует глаз, ласкает чувство собственного достоинства, незаметно и ненавязчиво создает уют и комфорт. И как же быстро она привыкла к таким интерьерам!

За столом Лиде удавалось поддерживать приятную беседу, иногда она умудрялась вставлять в нее искорки метких замечаний, приятных принимающей стороне, и это тоже пьянило ее и возбуждало как бокал хорошего вина.

Возвращались они пешком. Шли по тихим мощеным булыжником проспектам Будапешта с домами европейского облика, по узенькой, многолюдной даже ночью, ярко освещенной гирляндами лампочек улочке, на которой обычно собиралась студенческая молодежь, по набережной Дуная, где слева от них, внизу, текла легендарная река с перекинутыми через нее ярко освещенными мостами разного облика.

В гостинице никому не захотелось расставаться, они опять пошли в номер, в этот раз к Константину Михайловичу, сидели, болтали и - как же без этого? – возникла мысль добавить. У всех были форинты, конечно, но это был как раз тот случай, когда за тебя никто платить не будет – ни своя фирма, ни принимающая сторона – и они, особенно шеф и Натан, получающие весьма неплохие зарплаты, начали мелочиться, жалко шарить по карманам и выгребать оттуда круглые монетки. В общем, устроили складчину, набрали бренчащую пригоршню мелочи, и послали с ней Натана за продолжением банкета. Тот бодренько пошел, позвякивая форинтами.

Он принес русскую водку (где ее только нет?), как самый привычный напиток. Он, действительно, был привычен для всех, кроме Лиды. Она редко пила, а уж если такие случаи бывали, предпочитала женские легкие напитки – сухие слабенькие вина, шампанское. А тут, от избытка впечатлений этого роскошного по ее меркам дня, она решила, что обязательно должна попробовать и водку, хотя давно знала о слабости своего организма. Еще в молодости, в студенческой компании, «на картошке», она выпила обычную для всех дозу. Ее до сих пор мутило при воспоминании об этом. И в этот раз после того, как она храбро выпила из гостиничного стакана налитую ей водку, ее стало подташнивать, мысли были размыты. Она отошла от стола, села на кровать Константина Михайловича, и поняла, что ей хочется прилечь на эту мягкую, застеленную голубым простеганным покрывалом кровать и заснуть. Немного поборовшись с собой, она все же уступила состоянию невесомости, легла, уютно угнездилась в уголке большой двуспальной кровати, свернувшись клубочком, как котенок, и сразу же заснула. Лида проснулась оттого, что почувствовала, как чьи-то руки стягивают с нее брюки. Нельзя сказать, что это было неприятно… Она открыла глаза и увидела того, кого и хотела бы увидеть в такой ситуации. Лиду удивило, как уверенно и спокойно он это делал, видимо, введенный в заблуждение ее сегодняшним поведением и двусмысленностью разговоров. Ее голова всегда была занята любыми заботами, кроме секса. Муж не сумел разбудить в ней женщину, а в обществе тогда были приняты строгие модели поведения, и потому ей казалось, что все живут так же, как и она. Впервые в жизни она попала в компанию людей, у которых были другие мерки, другое отношение к этому вопросу, и она смутно понимала, что есть что-то, чего она не знает. Любопытство, опьянение, чувство свободы, ощущение перелома были главной причиной того, что она не сопротивлялась. И, конечно же, будь на месте Константина Михайловича любой другой мужчина, она давно бы ушла. А тут… расслабилась. Очень он ей нравился, нравился тайно и уже давно. И ей хотелось узнать, что же дальше? А дальше были трепет и восторг, у нее сбивалось дыхание, она еще не понимала, что такое темп, как надо отвечать, но ощущала, что ее горячность и тонкая чувственность с лихвой восполняют эти недостатки, что она нравится, что ее желают с каждой минутой все сильнее, тверже и настойчивее, и она подчиняется этому желанию все нежнее, слаще и раскованнее, раскрывается, превращается из скромного упругого бутона в роскошную изысканную розу.

… Лида лежала рядом с Константином Михайловичем в блаженной истоме, ничего больше не желая… вот только голод зверский… но разве такое скажешь? - Слушай, я голоден как зверь, - вдруг сказал он, и она невольно улыбнулась. Даже слова у них совпали.

- И я.

- Давай взглянем, что в холодильнике.

В холодильнике было то же, что и у нее – фрукты, соки и минералка.

- Эх, сейчас бы батончик белый и кус колбасы…, - она услышала эти слова и вновь улыбнулась – и ей хотелось именно этого: отламывать от белого батона большие куски и откусывать колбасу, хорошо бы «Любительскую», вкусно пахнущую, с матовыми кусочками сала в упругом розовом кругляше.

Утром она вышла из своего номера, сдержанно блестя глазами, понимая, что ее тело движется особенно грациозно и ее вчерашняя чувственность проявляется в каждом шаге, взмахе руки, повороте головы, инстинктивно стараясь скрыть, приглушить эту радость плоти.

За завтраком она с трудом, как по скользкому льду, подошла к шведскому столу, взяла наскоро какое-то блюдо, с таким же трудом вернулась за стол и потом сидела, низко опустив голову в тарелку, ела что-то, не ощущая вкуса, чувствуя только взгляды, которые по очереди бросали на нее все сотрапезники. Ей казалось, что и Константин Михайлович должен был быть смущен, но нет, он, напротив, был оживлен более обычного, мало того, похоже, все были точно проинформированы о произошедшем. Гуля смотрела насмешливо, шеф – с интересом, Натан – с обидой, пошмыгивая иногда носом. И еще одно открытие огорчило ее – она чувствовала, что тяга Константина Михайловича к ней угасла… Так бывает: смотришь издали на самую крупную и спелую земляничину, ползешь к ней на коленях по траве, пропуская все остальные, а потом сорвешь, съешь – и другие ягоды привлекают твое внимание. Что-то похожее было и здесь – она была уже съеденной ягодой.

Все, несомненно, заметили ее подавленность, но день снова был насыщен встречами, разговорами, обсуждениями, за которыми Лида немного успокоилась, пришла в себя. Притупилась острота вчерашнего потрясения, забылось чувство стыда и раздетости, сковавшее ее за завтраком. Вечером они по традиции собрались, но компания развалилась, исчезло чувство легкости. Натан сидел, надувшись, Константину Михайловичу было явно ничего уже не нужно, Лида была бледненькая, перебирала все свои страхи в который уже раз и думала о том, как она теперь будет жить дальше. Ведь эта история сразу станет известна всем на фирме, а потом пойдет и дальше по ее знакомым.

…Через два дня они улетали, в аэропорту их провожали Матеуш и Иржи. Когда подали самолет, вся их команда вышла на поле, немного еще поговорили. Надо было прощаться. Лида была все так же подавлена, скована, стояла чуть-чуть отступив от своих компаньонов в сторону, понимая, что она здесь – последний человек. И вдруг Иржи повернулся к ней, сделал шаг в ее сторону и протянул руку для прощания. Ей – первой из всех! Шеф, тоже не ожидавший такого, замер на полуслове, у Гули вспыхнули глаза, Натан только усмехнулся в усы, а Константин Михайлович даже не смог скрыть своего удивления. Иржи расцеловал ее, окрыленную, затем к ней подошел прощаться Матеуш и тоже расцеловал в обе щеки. Она зарделась и пошла к трапу, ничего не видя вокруг, пряча глаза со скопившимися там сладкими слезами, полыхая щеками.

И только когда самолет взлетел, когда она поняла, что эта сказка уже закончилась, что она летит в Россию, недавно пережившую ужасы холодных зим 1991 и 1992 годов, с пустыми прилавками магазинов, обшарпанными интерьерами офисов и квартир, с закоченевшими в тоске по нормальной жизни людьми, рыдания подступили к горлу, и эти рыдания она не смогла удержать, она плакала и плакала по всему, чего была лишена она, лишены ее дети, лишены все ее знакомые, и что она в полной мере ощутила в Венгрии – она плакала о свободе и достоинстве.

Она не увидела, когда Константин Михайлович, который неожиданно для самого себя сел рядом ней, молча положил тяжелую теплую руку ей на голову и стал гладить ее сильные упругие волосы и по-детски тоненькую шейку.

Уважаемые читатели! Просим Вас при выставлении оценок учитывать соответствие статьи теме конкурса. Благодарим за понимание! Редакция