Реформа РАО ЕЭС - "туда" или "обратно"?

Интервью с Владимиром Миловым, президентом Фонда "Института энергетической политики".

Владимир Станиславович, ходят слухи, что реформа РАО ЕЭС будет свернута. Насколько это вероятно с Вашей точки зрения?

Я не считаю, что здесь правильно искать какой-то подтекст в каких-то словах Президента или пытаться понять, говорил что-то такое или не говорил Чубайс. Я думаю, гораздо полезней, в целом, взглянуть на качественное состояние ситуации, посмотреть, как она развивалась, скажем, в последние два года. Мне кажется, такого анализа будет достаточно для того, чтобы сделать совершенно простой вывод о том, что реформа естественных монополий, я не знаю, остановлена она или нет, но не двигается, и для того, чтобы двинуть ее вперед, нужно всего лишь принять несколько политических решений на уровне высшей российской власти, которые можно было принять еще два года назад, ничто этому не препятствовало. Тем не менее, эти два года прошли, это был самый благоприятный период для принятия этих решений, потому что только начался второй президентский срок Путина, довольно далеко отстояли следующие выборы 2007-2008 годов. На самом деле эти решения о либерализации рынка электроэнергии, продажи генерирующих компаний, выделения каких-то бизнесов из российских железных дорог, если бы эти решения хотели принять таким образом, чтобы самые непопулярные последствия наступили как можно раньше, задолго до выборов, то эти решения нужно было принимать два года назад, и два года назад они были готовы. С тех пор прошло два года, и эти решения, которые всем известны, по-прежнему откладываются и откладываются. И обратите внимание, что уже через год, а на самом деле даже меньше, мы фактически входим в такой цикл, который слишком близок к будущим выборам (или, по - крайней мере, к событиям, которые официально будут называться "выборы"), для того, чтобы принимать такие решения, которые могут оказаться довольно-таки политически болезненными, по крайней мере, будут иметь очень неясные последствия для социально-политической ситуации в обществе.

Если речь зашла о тех политических решениях, которые должны были быть приняты и не были приняты, и которые могут оказаться болезненными, то что должно было быть сделано конкретно?

Во-первых, я бы начал с той реформы в области естественных монополий, которая так и не началась, это реформа газовой отрасли. Это важный момент, потому что, если вы помните первую программу Грефа, где структурные реформы естественных монополий занимали одно из самых центральных мест, они рассматривались в комплексе. Вообще, у многих экспертов всегда вызывало непонимание, как можно проводить довольно радикальные структурные преобразования в электроэнергетике и при этом полностью оставлять не то что централизованную, а попросту советскую модель функционирования газового сектора. А всем известно, что пересечение деятельности между этими двумя секторами, между газовым и электроэнергетическим рынком, очень велико. Потому что газ - это сегодня основное топливо в электроэнергетике, он доминирует в топливной корзине тепловых электростанций, и, конечно же, у многих всегда возникал вопрос, как можно реформировать один рынок, не реформируя другой.

На мой взгляд, политическое решение, которое было принято как раз в 2003 г. и озвучено президентом Путиным в качестве реакции на так называемый "пакет Лами", который был выдвинут ЕС осенью 2003 г. в связи с переговорами по вступлению в ВТО. Это произошло ровно два года назад, и для многих причастных к процессу, посвященных экспертов это было четким сигналом по поводу того, что модель рыночных преобразований в сфере естественных монополий, вообще, по каким-то причинам не устраивает российского Президента.

Это значит, что того эффекта от реформы естественных монополий, которая предполагалась изначально при разработке программы Грефа, уже точно не получится. Мы входим уже в поле ограниченного эффекта от этих реформ, но не того эффекта, который мы ожидали в начале, потому что одна из них, я, например, считаю, главная из всех трех реформ, газовая реформа, оказалась просто заморожена, ее не стали делать. После этого стали очевидными системное нежелание и попытки власти уйти от принятия решений, которые бы двигали нас в сторону новых экономических моделей функционирования рынков электроэнергии и железнодорожных перевозок.

Что касается электроэнергетики, на самом деле таких решений два, и по большому счету это те решения, которые должны были изменить просто принцип организации экономической среды в отрасли. Первое - это либерализация рынка, принятие решения о переходе от регулируемого к свободному ценообразованию, что и было декларировано в программе реформ, как один из главных методов измерения ситуации в отрасли. На самом деле изначально разработчики реформы всегда настаивали на том, чтобы, как в других странах, где проводились эти преобразования, задолго был бы объявлен срок либерализации рынка, чтобы был некоторый адаптационный период, и производители, потребители электроэнергии могли бы подготовиться к наступлению других условий торговли, принять некоторые инвестиционные решения, которые с ним связаны и т.д. Первоначально, когда разрабатывались законы о реформе, считалось, что это будет середина 2004 г., в ходе дискуссии эта дата передвинулась ориентировочно на 1 июля 2005 г. Кстати, от нее остались некоторые "хвостики", некоторые существенные моменты, например, часть устаревших законов прекращает действие именно 1 июля 2005 г. Но, что произошло, самое главное, из законов была устранена именно всем понятная дата, связанная с прекращением действия старой системы, началом новой, т.е. либерализацией рынка.

И тут я должен сказать совершенно открыто, потому что, находясь в кабинете у человека в этот момент, когда он произнес слова, будучи чиновником, я был причастен к работе с этими законами, речь идет об Александре Стальевиче Волошине, не о коммунистических депутатах Госдумы, не о популистах, которые говорили о национальных интересах, они не предлагали убрать из законов дату либерализации рынка. Ее предложил оттуда убрать лично Александр Стальевич Волошин, который создал прецедент в российской правовой системе, когда целый блок принятого федерального законодательства должен вступить в действие после принятия специального решения правительства. Такая конструкция в результате этих законов заложена, в этом и была основная мысль Волошина. Он сказал о том, что нам не нужно брать на себя обязательства по поводу того, когда мы либерализуем рынок, нам нужно еще раз правительству дать возможность еще раз все взвесить и принять окончательное решение.

Я был категорически против такого подхода, потому что это, во-первых, снимает определенность у участников рынка и создает огромные риски, во-вторых, в этой ситуации правительство получает возможность бесконечно маневрировать и откладывать это решение. Честно говоря, у меня сразу создалось впечатление, что именно для этого все и сделано. Проработав много лет в бюрократической системе, я понял, что у нынешней власти восприятие института регулирования тарифов носит системный характер, они не могут позволить себе отказаться от этого инструмента контроля над некоторыми экономическими социальными процессами. А это значит, что они, по идее, должны быть системно против либерализации. Я не знаю, почему они раньше молчали, может быть, из вежливости к Чубайсу, который все равно пытался продвигать реформы. Но то, что у них было системное нежелание отказываться от такого рычага воздействия на экономику, как регулирование тарифов на электроэнергию (что входит в противоречие с самой идеей реформы) - это было видно давно, и впервые материализовалось столь открыто со стороны высшей власти тогда в требовании Волошина: вообще убрать дату либерализации рынка из законов. До того, как он это сказал, в правительстве был некий консенсус, что такая дата нужна, причем она точно должна быть не позднее 2005 г., иначе, потом наступят серьезные проблемы. Это был первый случай, когда власть показала зубы и нежелание ничего не либерализовывать.

На самом деле в дальнейшем это просто продолжилось, т.е. это решение как таковое в конце, вообще, исчезло из повестки дня. Если посмотреть на планы, программы и решения, которые правительство принимает, там нет поручения кому-нибудь определиться с датой либерализации рынка. На мой взгляд, для тех, кто хоть немножко знает, по каким принципам работает бюрократическая система, не нужно лучшего индикатора для того, чтобы догадаться, что такой вопрос, в итоге, на повестке дня вообще, не стоит. А это ключевой вопрос реформы.

И второй вопрос - это выход государства из генерации в качестве создания условия для появления полноценной конкуренции на рынке. Потому что с самого начала, даже при разработке концепции реформы всем было ясно, что конкуренция между государственными электростанциями - вещь смешная. Никакой реальной конкурентной среды в такой ситуации создать невозможно, мы не получим достаточного числа независимых друг от друга агентов, которые смогут быть основаны для этой конкуренции. Это значит, прежде чем организовывать конкурентный рынок, государство должно добиться появления достаточного числа независимых игроков в генерации, значит, выйти из генерации. Это было неотъемлемым условием для либерализации. Но, как мы видим, первый раз решение о механизмах, сроках продажи оптовых генерирующих компаний частным инвесторам было подготовлено в первой половине 2004 г. Группа консультантов, которая работала по заказу РАО ЕЭС (это был консорциум из Альфа-банка и Merill Lynch), проработала все возможные варианты выхода государства из оптовых генерирующих компаний. Составили целую матрицу, где были описаны абсолютно любые способы, очередность, механизмы выхода государства из ОГК. После этого прошло целых 1,5 года, и никакого решения не принято. Более того, решение по поводу определения способов и сроков выхода государства из оптовых генерирующих компаний кочует из одного плана в другой с переносом сроков. Честно говоря, я не вижу особой активности в целях все-таки определится, как государство это будет делать. Оно на самом деле все прекрасно понимает, все механизмы с тех пор хорошо известны. Нельзя лучше разжевать эту проблему, чем сделали инвестиционные консультанты, результаты их работы обсуждались со всеми представителями рынка, экспертами и т.д., т.е. там накопился огромный банк мнений и целый спектр различных возможных альтернативных взглядов на это. То есть весь инструментарий для принятия решений по приватизации и генерации, как неотъемлемого условия либерализации рынка, давно уже готов.

Но даже если представить, что генерацию приватизировать, например, в следующем году, хотя бы 20-30% из того, что, вообще-то, должно было быть выставлено на продажу, исходя из концепции реформы, утвержденной в 2001 г., это значит, что мы не сформировали бы нормальных структурных условий для запуска конкурентного рынка раньше второй половины 2007 г. У меня есть большие сомнения, что государство будет в состоянии принять такого рода решение, которое может оказаться социально болезненным, перед выбором. Наоборот, судя по опыту 2003 г., когда фактически основные решения в области структурных реформ были впервые заморожены, я думаю, что как раз ничего не произойдет.

А это значит, что, по сути, мы должны будем принимать решения о либерализации рынка и продаже генерации уже в другой стране. Поскольку все-таки, не смотря на разные возможные сценарии того, что будет происходить после 2008 г., совершенно очевидно по тем изменениям в официальной политике, которая происходит сегодня, в том числе, и в экономической политике, что после 2008 г. мы получим другую картинку экономической политики, чем та, которая у нас есть сейчас. И более того, период, который мы сейчас наблюдаем, скорее, можно охарактеризовать, как промежуточный, когда официальной, внятной экономической политики в России просто нет. Мы переходим явно из одного этапа экономической политики, характеризовавшейся одной идеологией, в другой этап, в который пока еще не перешли. Может быть, перейдем после 2008 г.

Это значит, что вся повестка дня этих реформ может оказаться ненужной. И самое интересное, что ситуация во всех этих сферах, в электроэнергетике в первую очередь, серьезно меняется, принимаются другие решения, которые сильно отличаются от того, на что мы рассчитывали, когда готовили реформы. В электроэнергетике складывается совершенно иная среда по сравнению с той, которая должна была, по идее, сложиться в период с 2007 по 2008 гг. Вообще, у меня, как у одного из людей, причастных к разработке этой реформы непосредственным образом, есть сомнения, что те решения, которые мы разрабатывали и предлагали в 2000-2001 г.г., хороши для той отрасли, которая за эти 5-6 лет фактически сложилась под влиянием совершенно других процессов, чем те, которых мы ожидали. В этом плане даже со стороны реформаторов (а я себя, безусловно, причисляю к реформаторам) те модели, которые нам казались правильными и решающими проблемы сектора 5-6 лет назад, уже неадекватны сегодня, потому что мы серьезно выбились из графика, ситуация изменилась, появились новые тенденции, о которых мы тогда ничего не знали. На мой взгляд, уже нужны другие, новые решения.

То есть сейчас даже, вообще, бессмысленно говорить о том, что правительство должно быстрее либерализовать рынок. По-моему, мы полностью упустили эти последние годы, за это время развились совершенно новые тенденции и в государстве, и в экономике, и в электроэнергетическом секторе, в результате которых, как мне кажется, все, что мы делали до этого в значительной степени уже переосмыслялось.

Что касается железнодорожного транспорта, произошла еще более фатальная трансформация по сравнению с электроэнергетикой. Реформу железнодорожного транспорта, я считаю, только с натяжкой можно назвать реформой, потому что когда принимали ее концепцию, сознательно решили отложить принятие основных решений по поводу конфигурации будущей структуры железнодорожных компаний и будущего рынка железнодорожных перевозок на второй этап. Весь смысл первого этапа сводился только к акционированию МПС. Сегодня МПС акционировали, первый этап закончен. Драматичность этого изменения связана с тем, что у нас появился рыночный агент, которого не существовало в начале этого процесса. Безусловно, МПС был мощной экономической структурой, но все-таки эта была структура бюрократическая.

Вопрос там не в том, что очень много изменилось с точки зрения культуры и качества управления, вопрос в том, что теперь управляющая корпоративная верхушка "Российских железных дорог" больше не отождествляет себя с государством. Это полностью коммерческая компания, которая функционирует на рынке, ощущая себя частью рынка, и предпринимает некоторые шаги для того, чтобы выработать стратегию поведения, которая направлена на то, чтобы удержать свои позиции на этом рынке. В этой ситуации мы практически своими руками создали агента, который теперь будет гораздо более сильным образом противодействовать организации полноценного конкурентного рынка железнодорожных перевозок, чем это могло бы делать МПС. Потому что на самом деле МПС, вообще, не участвовал в таких процессах, которые были бы связаны с функционированием рынка. Это была коррумпированная бюрократическая структура, и отдельные элементы рыночных отношений, которые в существовали в железнодорожном транспорте во времена МПС, были, скорее, продуктом коррупционных процессов и личного интереса отдельных руководителей МПС.

Сегодня ситуация принципиально другая: у нас есть довольно сильный рыночный агент, который, есть основания так предполагать, будет противодействовать появлению на этом рынке новых независимых игроков и противодействовать своей реструктуризации, по - крайней мере, в том ключе, как ее видели многие эксперты, которые готовили реформу. В этой ситуации я не удивлен, что с приходом в "Российские железные дороги" более энергичного и более близкого лично к Путину руководства, именно российские власти, а именно Путин, открыто заговорили о ревизии программы реформ. Я совершенно не удивлен этому, потому что мы получили крупный бизнес, функционирующий самостоятельно от государства по своим законам, еще и возглавляемый людьми, аффилированными высшим руководством страны. Фактически это нечто, очень напоминающее Газпром. Точно так же, как и в случае с Газпромом, руководство этой организации начало, по всей видимости, быстро предлагать Президенту идеи и решения, связанные с тем, что реструктуризировать уже ничего не нужно, все, что нужно, уже было сделано.

Я не считаю, что в этой ситуации (возвращаясь к началу нашего разговора) нужны какие-то решения, которые объявили о том, что реформы остановлены. Эта ситуация очень примечательна тем, что теперь никаких реформ может не делаться и так будет бесконечно. При этом государство выработало очень удобную для него модель презентации публике результатов некоторой бюрократической дискуссии, которая, всего лишь выглядит, как попытка еще раз уточнить некоторые спорные моменты, связанные с реформой, и таким образом, объяснить перенос сроков на еще более длительный период.

Мне кажется, что уже прошло достаточно времени. И тех людей, которые хотят понять, что действительно происходит, вся эта ситуация должна была научить тому, что просто власти системно не хотят делать никаких радикальных шагов в этих сферах. Их устраивает та модель, которая существует сегодня. Поэтому, на мой взгляд, в этом плане самыми доказательными являются именно последние два года, потому что это годы очевидно упущенных возможностей. Это, наверное, последние годы, в которые можно было сделать эти реформы с учетом как политической ситуации и приближения нового политического цикла, так и внутренней ситуации в этих отраслях. Именно за эти два года все настолько сильно изменилось, что теперь нам уже нужно придумывать какие-то новые модели, нежели те, которые были одобрены весной и летом 2001 г.

Вы сказали, что активным двигателем реформы РАО ЕЭС был Чубайс. Если Чубайс так хотел либерализации рынка и реформы в целом, то почему его не слышно?

Я думаю, что Чубайс довольно рано понял, что реформы не будет, примерно в то же самое время, что и ваш покорный слуга, потому что мы с ним сидели за одним столом и все это слушали. Будучи очень рациональным человеком, он прекрасно для себя понял, что реформы для него довольно серьезный, личный, политический и публичный проект, который он затеял еще в очень непростое время, когда общество еще не разобралось со своим отношением к либеральным реформам, к деятельности Чубайса в 90-е гг. и, в частности, к приватизации. Если считать, что общество разобралось с этим (в чем я лично сомневаюсь), то, скорее, результаты разбора являются негативными.

И Чубайс понял, что он просто не может себе позволить еще одного заваленного проекта. Я не считаю приватизацию 90-х г.г. заваленным проектом, но это очень спорный проект. Согласитесь, что мнение общества по этому поводу неоднозначное. Если бы Чубайс публично сказал бы о том, что все, реформа провалилась из-за действий власти (что он прекрасно понял на самом деле), я думаю, для него это создало бы очень серьезные проблемы с репутацией в будущем. Поэтому он решил этого не делать, он решил сымитировать продолжение процесса и поиграть в любимую игру людей, близких к российской власти. Говоря официальным языком, он, видимо, решил сделать ставку на появление дополнительных окон возможности по ходу развития событий.

Думаю, в этом сегодня его тактика и заключается, думаю, он прекрасно понимает ущербность такой тактики. Поэтому сегодня мне кажется, что публичная стратегия РАО ЕЭС России, связанная с презентацией итогов того, что происходит, нацелена на, во-первых, вымарывание слова "реформа" не в смысле лексическом, а в сути того, что делается и цели, для чего это делается. Попытку переключить внимание людей с главных проблем, а именно перехода к конкурентному рынку, на второстепенные проблемы, а именно новую модель рынка регулируемого, которая сейчас предлагается РАО ЕЭС, и сделать акцент на те успехи, которые были достигнуты: реструктуризация компаний, разделения их по видам бизнеса.

Хотя многие прекрасно понимают, что это весьма относительный успех: если нет конкурентного рынка, то зачем делить по видам бизнеса. Такой резонный вопрос задают уже многие.

В этом плане я думаю, что Чубайс со своей моделью поведения не прав: гораздо более продуктивным было бы объявить о том, что реформа остановлена из-за действий властей и нежелания двигаться вперед, и признать свое поражение. Из признания поражения часто получается нечто, гораздо более полезное, чем из попытки тянуть за хвост ту же самую дохлую кошку, которая, в общем, уже никуда не тянется. Мне кажется, что сегодня действия руководства ЕЭС неправильные и непродуктивные для отрасли, потому что мы явно видим, что в отрасли складывается некая новая реальность. И нужно искать открыто решения, связанные с ответами на вызов этой новой реальности, а не пытаться рассказывать обществу старые сказки, которые, многим понятно, уже неактуальны.

Следующий момент, то, что Вы сказали о РАО РЖД, что появился сильный, самостоятельный экономический агент, который будет препятствовать появлению новых независимых компаний. Справедливо ли данное высказывание, учитывая, что не так давно было объявлено о создании двух независимых компаний, которые будут заниматься пригородными пассажироперевозками? Или это ширма?

Я думаю, что это, безусловно, ширма, потому что посмотрите, что на самом деле произошло при создании РЖД. Когда существовало МПС, было огромное количество имущества у железнодорожного транспорта, которое можно было вносить в капитал любых компаний в любой конфигурации, как бы государство не решило эту конфигурацию сформировать. Сегодня все эти средства железнодорожной отрасли внесены в уставный капитал одной компании. Они стали элементами цепочки ее бизнес процессов. Да, там нет миноритарных акционеров, но процедура теперь, в общем, выделения этого имущества в какую-то другую структуру компании стала гораздо более сложной, чем в тот период, когда все это имущество было государственным, а МПС, по сути, выступал госпредприятием, которое управляет этим имуществом на праве хозяйственного ведения. Сегодня все стало сложнее, единственное, что сегодня контролирует государство, это акции ОАО РЖД. Все остальное юридически контролирует менеджмент. Это похожая на некоторые другие сферы экономики ситуация доминирования крупных государственных компаний.

В этом плане, точно так же, как и в РАО ЕЭС, существуют некоторые процессы, не все из которых являются негативными, которые преподносятся как некоторые движения вперед в плане реформ. Но если мы посмотрим на фундаментальные вопросы, связанные с структурой будущей железнодорожной отрасли, то мы увидим, что, по сути, мы формируем примерно то же самое, что существует сегодня в газовом секторе. А именно мы формируем единую компанию, которая является одновременно и участником рынка перевозок, и, с другой стороны, владеет инфраструктурой рынка. И эти вопросы структурно не разделены. Кроме того, ее доля на рынке является доминирующей, составляет больше трех четвертей. Мы предполагаем появление независимых перевозочных компаний, наверное, точно так же как независимые производители газа тоже существуют, но компания, владеющая базовой инфраструктурой, определяет погоду на рынке перевозок….

Совершенно очевидно, что доминирующей на этом рынке будет крупная компания, монополизировавшая наиболее важные, интересные сегменты рынка перевозок, да еще и владеющая инфраструктурой. Реструктуризировать такую систему очень непросто. Это гораздо сложнее, чем сформировать несколько независимых компаний на базе МПС, где всего лишь мы имеем дело с министерством, оперирующим имуществом на праве хозяйственного ведения. То есть мы просто усложнили себе задачу для дальнейших структурных преобразований в железнодорожной отрасли.

Не принимайте, пожалуйста, за чистую монету небольшие изменения, которые там происходят, выделение пассажирских компаний и т.д. Тем более, что вопрос конкуренции на рынке железнодорожных перевозок, конечно же, всегда стоял в связи с перевозками грузов. (Вопрос убыточности пассажирских перевозок не был решен в концепции реформы МПС в отличие от РАО ЕЭС, где предполагалось полностью уйти от перекрестного субсидирования, перейти полностью к окупаемым тарифам для субсидируемых сегодня категорий потребителей - в реформе МПС такого, в принципе, жестко не предполагалось, хотя движения в эту сторону тоже были обозначены. Поэтому, на мой взгляд, пассажирский бизнес, в общем, никогда толком и не рассматривался при подготовке и реализации реформы железнодорожного транспорта, как сфера конкуренции.)

Что касается рынка железнодорожных перевозок, то здесь существует колоссальный пробел в анализе, потому что есть очень много экспертов, которые справедливо утверждают, что с учетом действующей логистики организации схеме железнодорожных линий в России организовать конкуренцию довольно непросто. Не факт, что те или иные модели конкурентного рынка будут эффективными. Проблема состоит в том, что за все эти 4,5 года после того, как была утверждена концепция реформ железнодорожного транспорта, никто так и не попытался нарисовать модель конкурентного рынка железнодорожных перевозок, основанного на принципе нескольких, независимых друг от друга крупных перевозочных компаний. Мы фактически просто выбросили этот период в корзину с точки зрения интеллектуального капитала, который мог бы быть создан.

В РАО ЕЭС ситуация в этом плане гораздо лучше. Там понимание того, каким бы мог быть будущий рынок, какие модели, какая конфигурация компаний, на несколько порядков выше того, что происходит в железных дорогах. В железных дорогах мы фактически видим ту же самую ситуацию, как в газовой отрасли, когда, по сути, монополия подталкивает нас к безальтернативности модели, когда на рынке существуют независимые перевозчики, но их очень мало, и они должны договариваться по поводу пользования инфраструктурой с компанией, которая сама владеет тремя четвертями рынка перевозок. Ситуация, которую мы имеем в железнодорожном транспорте - вместо того, чтобы готовить дискуссию об организации рынка перевозок, основанного на конкуренции, и появления крупных независимых перевозочных компаний, мы создали одну перевозочную компанию, и просто разрешаем пользоваться ее инфраструктурой некоторым другим.

Возможно, некоторые скажут, я слышал такое мнение, что в железных дорогах Россия конкуренция, вообще, невозможна и неэффективна. Я убежден и всегда говорил о том, что это утверждение тоже нуждается в доказательстве, единственный способ доказать его, это сформировать несколько близких к жизни моделей возможной организации конкуренции между независимыми компаниями, и убедиться в том, что все эти модели неэффективны. Имея только одну модель, сегодняшнюю, говорить о том, что конкуренция невозможна - не аргументированное утверждение. Мы должны были сформировать несколько альтернативных моделей, как это делали при реструктуризации электроэнергетики, посмотреть, что каждая из них может принести. Я не исключаю такого варианта, что эффект от конкуренции между независимыми компаниями будет минимальный. Тем не менее, даже этого не было сделано. Мы просто подталкивали себя с утроенной силой к тому, чтобы остановиться фактически на монополии одной перевозочной компании, т.е. РАО РЖД.

В мире есть страны, где перевозками занимается монополист...

Во-первых, дискуссия по поводу того, что лучше - вертикальная интеграция или конкуренция, в мире идет довольно широко и не закончена еще. Есть разные аргументы, я являюсь, безусловно, сторонником быстрой организации конкуренции, но я думаю, что это более широкий спор, который имеет право на жизнь, и он идет, страны соревнуются между собой в эффективности различных моделей организации, в том числе, железнодорожного транспорта, но и монопольных секторов, вообще.

Что касается российской специфики, здесь есть несколько специфичных моментов, которые просто требовали от нас ускоренного вхождения в конкурентные отношения в этих монопольных сферах. В первую очередь, я говорю об их корпоратизации. Безусловно, крупные общестрановые вертикально интегрированные структуры такого масштаба, которые сравнимы, например, с российской армией, нельзя признать корпорациями в классическом смысле этого слова. Это, по сути дела, советские предприятия, которые имеют некоторую акционерную оболочку с консолидированной финансовой отчетностью. Но по принципам управления и организации хозяйственной деятельности они в значительной степени напоминают советское время и ничем не лучше. Неотъемлемой частью всего этого хозяйства является его безумная неэффективность и отсутствие каких бы ни было стимулов к повышению эффективности.

Тут есть две радикальных модели, одна похожа на Газпром и МПС-РЖД, другая похожа на РАО ЕЭС России. Газпром и РЖД исповедуют классическую модель, где средние и низшие звенья экономической системы имеют довольно большую хозяйственную самостоятельность, все, что они делают для головного офиса, это решение некоторых задач, которые чаще всего не связаны с экономикой, например, как сделайте нам запуск таких-то месторождений к определенному году.

В этой ситуации, если вы посмотрите на динамику производственных издержек в Газпроме и РЖД, то увидите, что она рост издержек высок по всем направлениям административно-производственной цепочки. Нельзя назвать одну причину, почему эффективность снижается, а издержки растут. Мы видим, что они растут, причем довольно существенно на всех стадиях административно-производственного процесса, что, скорее всего, говорит о тотальной неэффективности всей системы централизованного управления, что с учетом анализа советского опыта не является удивительным. Потому что система централизованного управления работает по классическим принципам планового хозяйства, годовых смет, отсутствия долгосрочного планирования, проектного режима финансирования и т.д. Как и в классической плановой экономике, каждое низшее звено стремится занизить результаты своей плановой деятельности, а ресурсные требования завысить, что по простой математической формуле автоматически означает снижение эффективности.

То, что происходит в этих двух сферах, безусловно, крайне серьезный ограничитель для экономического развития, потому что эта система съедает ресурсы, которые могли бы быть направлены на модернизацию, улучшение качества обслуживания, удовлетворение потребностей экономики, в газе и железнодорожных перевозках, которые являются очень важными инфраструктурными ресурсами. Этот навес неэффективности, таким образом, связан не только с вертикально интегрированной природой, но и с централизованной природой хозяйствования, которая унаследована в этих сферах с советских времен и которая не может быть изменена в рамках централизованной модели, потому что ее давление на систему существенно выше, чем уровень образования, менеджерских знаний отдельных людей, которые приходят работать в высшее звено. То, что мы имеем в Газпроме и РЖД - это система, которая продуцирует колоссальную нагрузку экономической неэффективности, вообще, на экономику, в целом. Сейчас правительство довольно жестко контролирует цены, поэтому эта неэффективность не воплощается в непомерные издержки для экономики. Но она съедает ресурсы, которые могли бы быть направлены на модернизацию в этих отраслях, и фактически не позволяет поддерживать там экономический механизм, который обеспечивал бы адекватную модернизацию сообразно интересам рынка.

В электроэнергетике - несколько другая модель, поскольку туда в конце 90-х г.г. пришли работать Чубайс и его команда, которые, конечно же, более продвинуты и более подвержены влиянию таких понятий, как рыночные силы, частная инициатива и т.д. Но они, конечно, не избежали советских подходов к управлению всей этой сферой, причем они выразились немножко в другом, чем, скажем, в Газпроме и железных дорогах. В РАО ЕЭС был достигнут некоторый прогресс с точки зрения консолидированной экономической эффективности, сдерживания роста затрат и т.д. Но все это было достигнуто во многом в ущерб все той же самой модернизации и расходованию средств на развитие производства. Достигнуто для того, чтобы, условно говоря, отчитаться о том, что у них доходность активов стала выше, повысить дивиденды и капитализировать компанию на рынке акций. Что нужно для этого сделать? Например, занизить амортизационные отчисления, не делать ремонты, которые нужны. Это практика, которая особенно в последние годы получила серьезное распространение, особенно когда доходность активов стала одним из критериев эффективности деятельности менеджмента. Это нечто похожее на то, что происходило с Самотлорским нефтяным месторождением в 80-е г.г. Для того, чтобы отчитаться о каких-то текущих улучшенных показателях, структур месторождения просто гробили, существенно ухудшали ее перспективы.

Это другая модель, она отличается от первых двух, но она точно так же ведет к кризису, связанному с тем, что потребности в модернизации не удовлетворяются, значит, снижаются возможности для удовлетворения потребностей экономики в ресурсе. При этом еще одной стороной всех трех ситуаций и, вообще, всех моделей естественной монополии является просто катастрофически неверная, идиотская система аллокации инвестиционных ресурсов. У нас прогнозируется серьезный дефицит энергомощностей в европейской части России, у нас очень серьезно изношены гидроэлектростанции Волжско-Камского каскада, которые играют системообразующую роль, удовлетворяют пиковый спрос, регулируют частоту электрического тока и т.д. Но основные инвестиционные средства генерации электроэнергии мы расходуем для того, чтобы строить электростанции на востоке страны, где нет спроса. Там есть, конечно, объективные сложности, связанные с тем, что это нельзя просто так взять и прекратить.

Но, с другой стороны, объективная ситуация налицо. Там, где надо строить, и где ждем кризиса, из-за чего затеяли реформы, мы не строим. Мы строим там, где уже избыток и нового спроса особо не прогнозируется, и мы начинаем придумывать, а что бы нам такого сделать, чтобы там появился и спрос на электроэнергию. То есть мы опять думаем, как бы нам закопать еще больше ресурсов в те территории, куда нормальным людям, может быть, вообще ехать-то и не нужно, построить там алюминиевые заводы, только для того, чтобы оправдать эти неверные инвестиционные решения. Ровно то же самое происходит и в газовом секторе. У нас катастрофически быстро выбывают базовые месторождения Надым-Пур-Тазовского района, при этом мы ничего не знаем, когда и как начнем инвестировать в Ямальские месторождения. Но основные средства мы направляем на капитальные инвестиции в строительство новых экспортных трубопроводов, которые по идее должны быть рассчитаны на увеличение добычи газа, которого нет и не происходит и, вообще говоря, скоро начнется ее снижение. Это та ситуация, которую мы имеем в газовом секторе.

В этом плане кризис модернизации и наличия остатков централизованной, плановой экономической ментальности мешает этим важнейшим инфраструктурным сферам развиваться. И это была одна из главных причин, по которой в программе Касьянова эти моменты получили централизованное внимание. Поэтому, на мой взгляд, эти секторы представляют для экономики серьезную сферу нерешенных проблем, которые могут осложнить экономическое развитие.

Это немножко другой угол зрения, чем просто абстрактная дискуссия о том, что лучше: вертикальная интеграция или конкуренция. Не забывайте о том, что вертикально интегрированные компании в западных странах существуют в общей структуре экономики и общества с совершенно другой культурой ведения экономической деятельности, с совершенно другими мотивами для принятия экономических, инвестиционных и прочих решений. Я не хочу сказать, что вертикально интегрированные компании в монопольных сферах на Западе очень сильно эффективны, но в силу того, что там рыночная экономика, они просто вынуждены по-другому вести свою экономическую деятельность. Поэтому сравнение с российской ситуацией, где все эти централизованные монополии ведут себя так же, как в советское время, они просто не уместны. Так что нет поводов для сравнения вертикально интегрированных компаний на Западе и вертикально интегрированных компаний здесь. Есть сравнение компаний, которые функционируют по законам рыночной экономики в других странах, и некоторых сфер нашей экономики, имеющих важное инфраструктурное значение, но, тем не менее, функционирующих по советским принципам.

И когда возникла дилемма, как развивать эти секторы, многие люди, включая вашего покорного слугу, прекрасно отдавали себе отчет в том, что пытаться корпоратизировать их в централизованной модели - это попытка, с большой степенью вероятности обреченная на неудачу. Потому что эта централизация экономического механизма, по сути, утопит ростки корпоратизации, не даст им принести тот эффект, на который мы рассчитываем. На самом деле то, что там нужно, это децентрализация управления. Раз там нужна децентрализация управления, почему бы нам не воспользоваться моделями реструктуризации, которые были опробованы в других странах и довольно успешно. То есть в этом плане наша идеология как раз состояла в том, чтобы воспользоваться успешными моделями реструктуризации. Примеров успешной реструктуризации много. У нас было модно в последние годы изображать реформаторов естественных монополий как маргиналов, которые хотят что-то раздробить. Я должен на это возразить, что, вообще говоря, реструктуризация естественных монополий является самой современной формой организации инфраструктурных рынков в мире, которая имеет единичные примеры неудач, большинство из которых связаны не с реструктуризацией как таковой, а с внешними причинами, как, например, энергокризис в Калифорнии. Примеров успешного функционирования современных и высокоорганизованных реструктуризированных рынков наподобие тех, которые мы пытались создать в России, довольно много и работают они хорошо. Это было движение в правильном направлении, очень жаль, что оно уже де-факто прекратилось.

По материалам OPEC.ru

В нашем рейтинге событий произошли изменения.

Рейтинг событий, влияющих на Российский рынок

Событие	Рейтинг	Прогноз
МАКРОЭКОНОМИКА
Общая ситуация на мировых фондовых рынках	B
Макроэкономическая ситуация в США	C (C)
Макроэкономическая ситуация в России	C (C)
ПОЛИТИКА
Россия планирует провести IPO Связьинвеста, ВТБ и Роснефти	D
СЫРЬЕВЫЕ РЫНКИ
Уровень мировых цен на нефть	B
Уровень мировых цен на металлы	C (C)
ОТРАСЛЕВЫЕ И КОРПОРАТИВНЫЕ НОВОСТИ
РАО ЕЭС внесет на заседание правительства вопрос допэмиссии акций генерирующих компаний	C
Чистая прибыль "Перекрестка" по МСФО за 9 месяцев увеличилась на 29%	D
S&P повысило рейтинг Роснефти	C (C)
Газпром: цена экспорта газа в дальнее зарубежье в 2006 году увеличится на 2-4%	C

ПРИМЕЧАНИЕ: В столбце 2 в скобках указан рейтинг события, присвоенный ему в прошлом прогнозе. В столбце 3 указано знак влияние события на рынок.
Наиболее сильное влияние на рынок оказывают события с рейтингом А, события имеющие рейтинг D по нашей шкале оказывают слабое влияние.

Инвестиционный фон - положительный